Раннвейг плохо помнила всё происходящее. И это она – отличающаяся идеальной памятью волшебница! Кажется, она сидела на укрытой травой крыше усадьбы, когда потеряла сознание. Странно – раньше с ней такого никогда не случалось. Подозрительно до жути, она бы сказала, но говорить – не могла.

Сёренсен, младшая дочь одного из эмигрировавших в Норвегию датских волшебников, была наполовину датчанкой, наполовину норвежкой – и именно последжнее привнесло в её облик в виде наследия яркий рыжий цвет волос. Все в роду её матери были рыжеволосыми – это был как фетиш или знак принадлежности к старому роду Виккенов, который оборвался вместе со смертью отца матери Раннвейг: братьев у женщины не было, и теперь она единственная в мире носила уже почти забытую фамилию канувшей в Гъёлль родни. Потом всё было гораздо проще: её мать вышла замуж за её отца, родила ему четырёх детей, и отец умер во время путешествия в Исландию. При странных обстоятельствах, кстати говоря.
Впрочем, трепать нервы родне не следовало: у Раннвейг было три брата, двое из которых уже успели обзавестись сыновьями, так что… так что род Сёренсен расцветет и в Норвегии, а не только в родной и так горячо любимой ею Дании.

Раннвейг открыла глаза – и тут же встретила льдистый взгляд Рагнара. Девушка не понимала ровным счётом ничего – ни того, почему она находится в какой-то скалистой пещере, ни того, почему сквозь плотную тёплую ткань рагнаровой мантии в её тело впиваются острые камни, ни того, кто этот жуткий человек, появившийся мгновением ранее. Волшебница никогда раньше его не видела, но могла бы поклясться, что случись такое – повторной встречи она бы избегала всеми возможными способами. Было в незнакомце что-то жуткое, такое, что будило инстинкт самосохранения и поднимало из глубин души первобытный, неконтролируемый страх.

Раннвейг растерянно посмотрела на Рагнара, затем стала наблюдать. Как незнакомец медленно приближается. С каждым его шагом ей казалось, что сердце замедляет свой стук – словно кровь стыла в жилах от одного его присутствия. Девушка снова безмолвно, зло воззрилась на Бэгнольда, но тот ничего не говорил. В отличие от страшного человека.
- Наигрались в гляделки? Нет?
Раннвейг перевела испепеляющий взгляд на наглеца, но тот только потребовал…
ЧТО?!
Какой ещё к Ёрмунганду крови?!
Девушка широко раскрытыми глазами смотрела на чашу и кинжал, которые Рагнар спокойно принял и перевела взгляд выше. К его лицу.
Это лицо она узанала бы везде и всегда, под любой маской, и, если ьы она ослепл, она узнала бы Рагнара интуитивно. Ощутила бы естеством – но сейчас стоящий перед ней волшебник был так далёк от привычного ей Рагнара…
- Что происходит? – требовательно прошипела датчанка, наконец-то поднимаясь и усаживаясь на камне. Было холодно, пришлось кутаться в мантию Бэгнольда – и Раннвейг могла припомнить минимум две дюжины раз, когда сидела точно так же на постели, в его рубашке. – Какого цверга я здесь? Что это за фарс? – обводя взглядом пещеру и слыша бормотания незнакомца где-то за спиной, спрашивала девушка, боясь поверить собственным подозрениям.

Кровь. Заклинания. Сверкающие руны. Камни. Чаша.
Это ритуал, это понял бы даже идиот.
А Раннвейг Сёренсен была умной.
И если ритуал проводится с кровью Рагнара, значит, дело плохо и уж точно завязано на нём.
- При чём. Тут. Я?! – зашипела девушка, хватая волшебника за запястья. – При чём тут мы? – злобно, жестоко выдавила она, имея в виду своего ребёнка. – Твоя кровь… - омерзительно усмехнувшись, она оттолкнула такого родного человека и обняла руками живот. – Всё это. – добавила она, неопределённо пожимая плечом. – Что ты натворил на этот раз? Прокляли тебя. Да? Прокляли так, что сама Хозяйка Нифльхейма требует тебя, - констатировала Раннвейг, обо всём догадавшись. – Родовое проклятье?
Здесь и не требовался положительный ответ.
Она всё знала, понимала, но принять – ни за что.

Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы понять, что её – и её ребёнка, их с Рагнаром ребёнка – принесут в жертву. Бэгнольд, наверное, не умел или не знал, как проводить ритуал – вот и пригласил третью сторону, этого жуткого человека. Раннвейг было неинтересно, сколько жизней тот чужак погубил таким страшным образом, скольких богов он одарил невинной кровью.
Это ужасно.
Раннвейг, не размахиваясь, с места влепила Рагнару пощёчину.
- Чудовище! – констатировала она, презрительно поджимая губы, пытаясь выставить вперёд, на баррикады, свою гордость – но никак не растоптанное сердце и свою беспомощность. – Это же твой ребёнок тоже!
К своему удивлению, волшебница вдруг расплакалась – сначала тихо, беззвучно, просто пустив несколько слезинок – затем едва сдерживала всхлипы. Она так молода, ей так хотелось жить – ради сына, ради братьев, ради матери, ради самой себя – а этот… мерзавец, с которым она проводила воспалённо-бредовые ночи, кому отдавалась без остатка, кого едва ли не боготворила, теперь… теперь превратился в убийцу.
- Не всех своих детей ты губишь таким образом! – зло воскликнула Раннвейг сквозь слёзы, глубоко вдыхая в попытке успокоиться. – Надо было думать раньше, когда родилась твоя первая дочь – кто знает, может, к этому времени у тебя был бы сын, - жестоко закончила Сёренсен, ударяя по самому больному.
Это чудовище, этот монстр, исчадие Хельхейма, просто стоял и смотрел.
Это бесило.
Раннвейг влепила Рагнару ещё одну пощёчину, но тут вдруг её руки привязали к телу какие-то яркие очень холодные ленты неизвестного ей заклинания. Девушка зарычала от злости и обиды, пытаясь вырваться – но всё было бесполезно: заклинание держало её крепко.

- Врата в Хельхейм открылись…
Волшебница, широко открытыми от испуга глазами, смотрела то на одного волшебника, то на другого.
Нет, только не это.
Раннвейг в одно мгновение всё поняла – тогда, когда незнакомец передал Рагнару искусно вырезанный тонкий нож.
Ритуальный нож.
Она не слышала последнего слова чужака, не видела льдистого взгляда Бэгнольда.
Она слышала завывание злобного охранника границ Царства мёртвых и понимала, что это не её принесут сегодня в жертву страшной Хель.
Не её – её сына.